«ВАШИ НАШИМ ПОД СТАЛИНГРАДОМ ТАК ДАЛИ…» (К ЮБИЛЕЮ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ)

08 мая 2015

С каждым днем становится все меньше свидетелей Великой Отечественной войны. Теперь каждое их слово на вес золота, каждое воспоминание – это бесценная страничка в истории подвига народа, победившего фашизм. Поэтому мы стараемся собирать эти простые в изложении, но потрясающие по содержанию рассказы и доносить их до общества. Ибо общество без памяти не имеет права называться обществом.

Рассказывает Инесса Георгиевна Никитина (в девичестве – Паньшина):

- Я родилась в белорусском городе Лепель, что под самым Минском. Мой папа, Георгий Григорьевич, был военным, поэтому нам часто приходилось переезжать на новые адреса. Практически перед самой войной, зимой 1939 – 1940 года, мы – отец, мама, сестра и я - оказались в литовском Каунасе. А за неделю до начала Великой Отечественной отца отправили в командировку, поэтому мы остались одни перед самыми боевыми действиями. А потом взорвали мост через Неман…

С первых дней войны мы столкнулись с голодом. Литовцы просто приходили в дома русских и забирали все, что им нравилось. А однажды в наш дом – дом, где квартировали советские офицеры, пришла женщина и принесла чемодан с вещами, сказала, что всех, в том числе и моего отца, зверски убили русские. Правда, позже оказалось, что она толи перепутала, толи ошиблась – отец тогда остался жив и попал в действующую армию, а чемодан нес его друг. Впрочем, в те черные дни мы этого еще не знали и оплакивали его – до самого конца войны.

К осени жить стало еще страшнее. Литовцы, ненавидящие русских, приходили в дома и ставили нас – детей, женщин – к стенке. Расстреливать, значит. Но детвора с перепугу разбегалась, и, пользуясь суматохой, квартирная хозяйка бежала за угол – в комендатуру – и говорила там: «Ваших опять расстреливают». Из комендатуры мгновенно приезжали люди и спасали нас. Так повторялось целых шесть раз.

А в конце осени – начале зимы нас перевели в еврейское гетто, оно располагалось под Каунасом, невдалеке от линии Девятого форта. Это было жуткое место: здесь постоянно проводились расстрелы. Запомнилась комната в этом форте – в ней было все перевернуто, а на полу валялись клоки волос, вырванных вместе с кожей. Было очень страшно. А в первую же ночь к нам каким-то образом пришел парень лет примерно семнадцати, но совершенно седой и в жутком состоянии. Оказывается, он был в одной из «расстрельных» партий, но ему повезло, он остался жив – смертельные пули в себя приняли другие люди. Ночью он выбрался из расстрельной ямы, из-под трупов, присыпанных известью и землей, и добрался до нас. Но что мы могли? Помогли ему вымыться, переодели, и он ушел.

День за днем мы наблюдали, как целыми вагонами везли на расстрел людей из всех районов Белоруссии, Украины, Польши – женщин, детей, стариков. Литовские фашисты вели себя, словно звери: чтобы не тратить патронов на расстрел, вытаскивали маленьких детей из колясок, убивали их ударом по голове. Вещами не брезговали, с готовностью забирали себе. Вт такая была наша первая военная зима в Девятом форте.

Весной нас перевезли в лагерь, поставленный на торфяных разработках. Раньше там в трех или четырех бараках жили наши военнопленные, однако к весне 1942-го часть их расстреляли, а остальных увезли в Германию в рабство. Теперь в бараках поселили нас – детей и женщин. Лагерь располагался между двух довольно больших холмов, огорожен колючей проволокой. Начальница-немка, фрау Лиза, носила короткую стрижку, одевалась в мужскую одежду и всегда в руках у нее была резиновая палка, которой доставалось всем – за непослушание, за плохую работу… Кормили более чем просто – в походной кухне на воде валили чечевицу.

Летом нас, детвору, сложно было удержать на месте – мы запросто пролезали под колючей проволокой и убегали в лес – за ягодами, за грибами. Там на болотах мы наткнулись на захоронения советских солдат – огромные квадраты, метров двадцать на двадцать. Они были небрежно присыпаны землей, их ночами откапывали волки. А днем дети гетто снова засыпали останки землей. Причем мы делали это совершенно спокойно, словно выполняли положенную работу. Немцы, конечно, видели наши «путешествия».

А с приходом холодов лес стал для нас бесполезен в плане помощи в пропитании.  Спасали нас наши мамы: зимой их вывозили в город, чтобы они грузили в вагоны добытый торф – его увозили в Германию целыми составами. А еще перед тем, как нас отправили в гетто, хозяйка дома, где мы квартировали, предложила оставить ей все, что имело хоть какую-нибудь ценность, сказав: «Будешь приходить – буду менять на что нужно будет». Ну а чего нужно в концлагере зимой при меню из вареной чечевицы? Мама из города то сало принесет, то накидку, чтобы не мерзнуть. И остальные также. Жили мы очень дружно, не было случаев воровства, все со всеми делились тем, что удавалось достать. Женщины готовили на общей большой кухне, все шло в один котел. Но страшное было – очень многие дети умирали, несмотря ни на что. Каждый день двоих-троих хоронили.

Жизнь продолжалась. Помню день, когда молодые, лет 20-22 девушки, готовя на кухне, начали что-то напевать. Тут бежит наша начальница-немка, ругается, на чем свет стоит, требует замолчать. «Ваши, - говорит, - нашим под Сталинградом так дали, а вы тут поете. Нельзя петь, - говорит. – У нас траур». Вот так и жили.

А после третьей зимы, весной 1944-го, словно свежим воздухом потянуло. Начали появляться литовские партизан и мы поняли, что конец войны все ближе и ближе. Это было заметно по всему, и, в том числе – немцы начали наш лагерь вывозить в Германию. Просто окружают барак, всех загоняют в вагоны. А когда пришел черед нашего барака, моя сестра убежала в лес. А нам приказывают собираться и уже окружили наш барак… Мама говорит – нет одной из моих дочек, куда же мне ехать? Но немка сказала, что это ее не волнует. Тут помог начальник торфяных разработок, литовец. Он давал нам иногда послушать радио, рассказывал последнее новости с фронта. Мама сообщила ему о пропаже сестры, он предложил отвлечь немку, а мама чтобы тем временем хватала меня и лезла под проволокой за старшей. Она так и поступила.

Кстати, благодаря этому начальнику-литовцу работники лагеря подшучивали над немцами. Работа на торфяных разработках была такая: из болот транспортерная лента поставляет сырой торф на луг, где женщины его разгружают и раскладывают на просушку. Был там из надзирателей один немец, ему очень нравился мотив песни «Синий платочек», только слов он, естественно, не понимал. В лагере этим воспользовались и переделали песню в соответствии с военными новостями. Когда этот немец выходил в поле, он останавливал работу на заготовках и говорил: «Точки, точки». Все принимались петь на мотив такие слова:

«…Синенький скромный платочек

Фриц потерял под Москвой,

А на платочке

Синие точки,

Фриц не вернется домой…»

Он, не понимая смысла слов, улавливал немецкое имя Фриц – это ему тоже очень нравилось.

Мама отыскала мою старшую сестру и… ушли пешком в мызу – так в Литве назывались хутора. И как-то поздним вечером увидали мы вдалеке огонечек. Наутро побежали туда через клубничное поле, смотрим, на пенечке остатки еды – видимо, ушли дальше. Собрались мы и еще три семьи из лагерных и пошли обратно. А в лагере уже наши – СМЕРШ, схватили немку-надзирательницу, вешать собираются. Наши говорят – она уже итак надоела, будет еще тут глаза мозолить…

В общем, вывезли всех, кто был, из лагеря в Каунас, поселили в одном большом доме и ушли вперед, в наступление. А мы остались – без работы, без денег, без еды. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы освободивший нас майор, проездом заехал к нам в Каунас. Мы все ему рассказали, и вопрос был решен – мама получила должность начальника детского сада, вопрос заработка и питания был решен.

Этот майор помог нам еще раз: он настаивал на том, чтобы мы написали родственникам. У мамы и папы была родня в Туле. Мама сначала отнекивалась, сколько лихих годов прошло, вряд ли кто там остался, но наш майор настаивал. И мама все же отправила письмо в Тулу. И от ее сестры пришел ответ, который нас ошеломил нежданной радостью – наш отец оказался жив! А вскоре и он сам приехал к нам в Каунас, привез целый «Студебеккер», набитый продуктами. Это была огромная радость для всех жителей большого дома – бывших заключенных лагеря…

Я в тот день шла из школы, в которой училась в первую смену. А идущие мне навстречу наши ученики второй смены говорят – «твой папа приехал». Я прямо полетела домой! А там надо мной подшутили: спрятали папу в шкаф, а мне представили как отца его товарища…

Когда кончилась война, у нас снова началась жизнь семьи советского офицера – переезды, переезды. Брест, Бобруйск, Гродно. А окончилось все уже в Краснодаре, где мы уже стали вести оседлый образ жизни. Для мамы не прошли даром тяжелые военные годы и работа на торфяных заготовках – у нее открылась жесточайшая бронхиальная астма. Поэтому климат Краснодара нам подошел идеально.

Здесь я окончила школу, потом один за другим три института, пятьдесят лет проработала учителем. Замужество, двое сыновей, прекрасная невестка (пока одна), внучка подрастает. Все хорошо. А самое лучшее – это мирное небо, мирная жизнь. Это нужно беречь.  

 

Время создания/изменения документа: 03 июня 2015 13:52 / 03 июня 2015 13:53

Версия для печати